Анатолий Иванович Деревенец, связист из третьего батальона 278-го полка, 17-ой мотострелковой дивизии. 

       «От мокрого снега шинели промокли насквозь, а под утро ударил мороз, и мокрые шинели замерзли в том положении, в каком были бойцы. Ночью почти все бойцы сидели, и шинели замерзли, как пачки у балерин. Утром в таком балетном виде мы поплелись в тыл…»

       АНАТОЛИЙ ДЕРЕВЕНЕЦ ТАК ОПИСЫВАЕТ ЭТОТ МОМЕНТ:

        «…По приходу в тыл мы собирались было завести костры, чтобы разморозить шинели, но велели собраться у штабной палатки. В таком виде мы и предстали перед комдивом, прибывшим в полк на броневичке. Наш вид его нисколько не смутил. Кругленький, румяненький, чисто выбритый, в белом полушубке, с финским автоматом на плече, у нас такого оружия еще не было в частях, комдив призвал нас добить врага и сообщил, что перед нами Линия Маннергейма. Рядом, неподалеку от штабной палатки, на снегу вповалку лежала куча бойцов.

       Сначала мы подумали, что это убитые. Но это были уцелевшие бойцы 271-го полка, штурмовавшего ДОТы, вернувшиеся ночью с передовой. Они спали…»

       АНАТОЛИЙ ДЕРЕВЕНЕЦ ВСПОМИНАЕТ ПОЛЕДНИЕ ДНИ БОЕВ НА РЕКЕ САЛМЕНКАЙТА : 

       «…В это время к нам подползли, волоча свой «максим», пулеметчики. Первый номер был постарше, из «приписников», как именовали мобилизованных, а второй номер — мальчишка из наших. Установив пулемет, молодой дал короткую очередь. «Не пуляй попусту, — сказал старший. — Сначала разберись. А то только на себя огонь вызовешь».

       Такое соседство меня не обрадовало. Если финские минометчики засекут миномет, то немедля на нас выпустят несколько мин. Но мины рвались где-то на левом фланге. Там были наши связисты Лавровский и Янковский.— Бьют вот оттуда, справа, — сказал я старшему. И они стали глядеть в этом направлении и попусту, наугад, не стреляли.

      В это время сзади по снегу подполз какой-то командир с пистолетом в руке. «Вперед, ребята, давай вперед, — обратился он к нам, смотрел испуганными глазами и снова повторял: Вперед, вперед».

      Не торопись, командир, — повернулся к нему старший пулеметчик. — Надо сначала отыскать амбразуру. Мы ее блокируем, а тогда и двигайтесь. Командир лег рядом с нами, а пулеметчики о чем-то переговаривались между собой и смотрели вперед, и, когда из ДОТа дали очередь, они сразу увидели: «Вон он там. Поворачивай». Старший развернул пулемет, нажал на гашетку и дал несколько очередей. Огонь из ДОТа прекратился…… Стрельба из ДОТа прекратилась, и лежавшие бойцы зашевелились. А тут еще сзади раздался рокот моторов. Один танк подошел к надолбам и стал строчить из пулемета.— Это другое дело, — сказал лежавший рядом со мной боец, поднялся и, пригнувшись, двинулся вперед. Я тоже отключил свой аппарат, чтобы двигаться следом. Но я не знал, как быть с раненым Старожуком.

       То же было и слева от нас. Там два танка появились чуть позже нашего, и мы видели, как за танками следом бежали несколько бойцов. Танки слева финны начали обстреливать минами из минометов, но ни в один танк не попали, а танки быстро развернулись и ушли в тыл. Видно было, как мины рвались около танков и среди бегущих за ними бойцов. На нашем правом фланге огонь из ДОТов затих, а на левом фланге были слышны частые автоматные очереди. И вот здесь впервые я почувствовал себя нужным на этой войне. Я связался со штабом: «Передайте нашим минометчикам, чтобы открыли огонь по левому флангу». Мою просьбу передали. Мины наши прошуршали над нашими головами. «Возьмите чуть дальше, — корректировал я минометчиков. — Чуть левее».

       И автоматный огонь слева затих. В это время к нам подбежал какой- то командир в маскхалате. В руках у него была винтовка. «Вперед, вперед!» — закричал он. «Да у меня вот раненый товарищ».— Вперед, говорю. Раненого подберут. Давай! — добавил он матом. И для убедительности замахнулся прикладом винтовки. Я схватил свой аппарат и побежал вперед. Командир был прав: надо было не медлить, пока финны почему-то замешкались.

       Пройдя через надолбы, я подошел к первому ДОТу. Мощный железобетонный ДОТ на опушке леса возвышался над расстилавшейся перед нами равниной, сеявший смерть, сейчас молчал. Один его угол был разворочен снарядом, но в остальном весь ДОТ был цел. Перед самим ДОТом была глубокая воронка от авиабомбы. Я заглянул в воронку и увидел, что на ее дне сидел боец — молодой парнишка. «Ты что сидишь?» — спросил я.— Я ранен, — сказал он. — В руку и в ногу.— А почему не вылезаешь?— Не могу. У меня с одной стороны ранена нога, а другой — рука. Пробовал вылезти из воронки, да стенки крутые, все время сползаю, и рука не действует. Помоги мне, — обратился он ко мне.

       Я спустился в глубокую воронку от крупной авиабомбы и увидел, что ноги бойца вмерзли в лед. На дне воронки после бомбежки выступила вода. Парень пытался подняться повыше, но стенки у воронки крутые, и он каждый раз сползал вниз в воду, пока, выбившись из сил и от боли, не оставил этих попыток. А потом вода замерзла. Я стал лопаткой обрубать вокруг парня лед, но лед был толстый, и ничего не получалось.— У меня и руки, смотри, какие. — Зубами он сдернул с руки варежку, и я увидел его белую, замерзшую кисть руки.— Я третий день здесь, — добавил он. — Помоги мне.

      Я снова попытался лопаткой разрубить лед и вытащить его, но ничего не получалось. «Лучше бы меня убило», — произнес мальчишка. Он понимал, какая участь ждет его. Я ожесточенно бил лопаткой по льду. Но лед был слишком толстый. «Лучше бы меня убило», — снова тихо повторил он».  

              АНАТОЛИЙ ДЕРЕВЕНЕЦ : «В один из хмурых дней к вечеру, когда перестрелка утихла, мы собрались кучкой за стеной сгоревшего дома. Сумрачным был не только вечер, но и настроение. Из стрелковой роты, где я был в самом начале службы, из тех, кого я знал, убит Барский — очень домашний и интеллигентный мальчик. Убит Ваньянц — здоровый, немного грузноватый студент, отец его полковник, но сына от армии не спасал. Он пытался вынести раненого командира роты, и пуля сразила его, когда от поднялся. Ранен Рыжов — самый длинный боец в роте.

      И все сидели притихшие, молчаливые. Каждый думал о своем. И вдруг молчание прервал политрук Андрейко. Его перевели к нам из второго батальона, который расформировали из-за больших потерь. «А вот знаете, что я думаю, — сказал он. — Я думаю, в какой еще армии мира солдаты могли бы вынести, чтобы по суткам на лютом морозе лежать в снегу, атаковать противника, пить замерзшую водку, ни разу не поспав под крышей, а только на свежем воздухе и только изредка погреться у костра. Финны воюют иначе: он пострелял, пострелял, а потом отдохнул и поспал в теплой избе. А линию неприступных дотов прорвать фактически одной пехотой, взять ее? Ведь мы же видели сами — доты не были разрушены, целенькими остались. Конечно, наше командование дубовое: вся стратегия — бить в лоб. Но мы с вами все одолели».

      — Ты что, политрук, политинформацию читаешь? А какие потери ты что, не видишь?

       — Я не про командование говорю, я говорю о таких, как мы.

       — А война-то еще не кончилась, братцы. Помолчали.

       — Неужели меня убьют, — сказал Андрейко, будто говорил сам с собой. — У меня ведь недавно родился сын. А вот моя жена. — И он вытащил из кармана фотографию.

       Я даже вздрогнул, когда политрук сказал эти слова: неужели убьют. Ведь это то, о чем мы все думали, только не высказывали вслух…… Мы вертели в руках фотографию молодой женщины, жены замполита, с ребенком, и невольно возникала мысль: вот у замполита, если убьют, останется сын — какой-то след в жизни. А что останется от нас, вчерашних школьников-мальчишек? Фотография в семейном альбоме? Было невесело от таких мыслей. В воздухе уже пахло весной. А за насыпью была гора, на которую мы должны были во что бы то ни было взобраться. А где- то на горе был невидимый нам противник, который нас видел и мог любого из нас убить».

       АНАТОЛИЙ ДЕРЕВЕНЕЦ :«…Ночью меня послали дежурить на телефоне в землянке у комбата первого батальона Высоцкого. Комбат красивый, высокий мужчина вполне интеллигентного вида, видно, сильно злоупотреблял «наркомовским пайком», и лицо его было опухшим. Он оживленно беседовал с командиром ПТ0 Вайнштейном и время от времени принимал немного «на нутро». На закуску на жаровне лежало жареное мясо. Освещалась землянка, как обычно, чадившим телефонным кабелем, подвешенным к потолку. Я, чтобы не уснуть, время от времени переговаривался с телефонистами из других подразделений. И неожиданно услышал, как кто-то где-то очень далеко, потому что слышимость была очень плохая, говорит что-то о мире.— Ты слышишь, о чем они говорят? — спросил я телефониста в штабе. Все телефонисты во время дежурства всегда держали трубку у уха.— Слышу, — ответил мне телефонист. — Только не пойму, о чем они говорят. Слышимость очень плохая. Говорят о каком-то мире.

      — А ты узнай.

       — Попробую. Это, наверное, в штабе дивизии.

       И я стал прислушиваться к разговору со штабом дивизии. Слышимость была очень плохая, но все же я разобрал, о чем говорят. Да, сегодня, тринадцатого марта, в двенадцать часов военные действия с обеих сторон будут прекращены.

       Я прервал разговор комбата с командиром ПТ0.

       — Товарищ комбат, мир. Сегодня в двенадцать ноль-ноль война закончится.

        Комбат оторопел:

        — Кто тебе сказал?

        — В штабе дивизии сказали.

         — Дай трубку. — Из штаба подтвердили мои слова.

         — Вот так да! — воскликнул он и тут же добавил: — Скучно теперь будет. — Что он имел в виду, не знаю. То ли некоторую вольницу, то ли свободное употребление спиртного. Вайнштейн пришел в бурный восторг и стал строить планы на будущее. Я стал обзванивать всех телефонистов. Сначала никто не верил, что эта истребительная зимняя война заканчивается. Я слышал, какой шум поднялся на телефонных линиях. Все старались поделиться и обсудить эту радостную весть:     — Война заканчивается!

       Утро этого солнечного весеннего дня начиналось, как обычно, с редкой ленивой перестрелки. А потом, часов в одиннадцать, как-то вдруг земля загудела. Стреляло все, что могло стрелять и с финской, и с нашей стороны. Била артиллерия, била минометы, сквозь грохот разрывов слышалось такание пулеметов. И в этот момент порвалась связь. И тотчас приказ комбата: «Связь!»

       Я оставил аппарат и пошел к выходу. Вместе со мной двинулся и комвзвода посмотреть, что там делается. Вся земля буквально горела от разрывов. Несколько разрывов было рядом с нашей землянкой. Мы подались назад, и в этот момент снаряд разорвался у входа в землянку и завалил вход. Волной воздуха погасило наш светильник — нитку горевшего кабеля: — Вот так-так!

       Мерзлой глыбой земли меня сильно ударило в бок. Говорят, что за время этой пальбы израсходовали двухсуточную норму расхода боеприпасов.

        Грохот не утихал.

        Ровно в полдень наступила полная, ничем не тревожимая тишина. Это был мир. Ясный солнечный весенний день. Тепло. Только сильно пахнет гарью от разрывов недавних. Все вылезли из землянки. Но где-то слышны стоны раненых…Недалеко от берега реки у проруби, из которой, наверное, брали воду, лежал в лыжном костюме молодой мужчина с оторванной головой. С финской стороны показались сани. На нашу сторону приехал финский офицер и три солдата. Офицер попросил разрешения забрать труп убитого. Наш комиссар полка разрешил забрать труп, и когда его понесли, финский офицер горько заплакал.

       А я попытался поговорить с финским солдатом. Он производил впечатление человека интеллигентного и оказался школьным учителем.

       Используя свой скудный запас немецких слов, я выяснил, что убитый был другом офицера. Они с ним вместе воевали еще в первую империалистическую войну в рядах русской армии, когда Финляндия была частью Российской империи (возможно, это были два бывших егеря из 27-го егерского батальона прусской армии, воевавшего в Первую мировую войну против Русской императорской армии. — Прим. авт.).Труп погрузили на сани. А пожилой офицер, не стыдясь слез, плакал. Сани умчались в сторону финского селения. Вокруг стояла удивительная чуткая тишина, от какой мы уже отвыкли. Под ярким солнцем искрился ослепительно чистый снег. И не было щемящего душу страха и постоянной настороженности.

       Зимняя война закончилась.

       17-я стрелковая дивизия (1-го формирования). Принимала участие в Зимней войне за что была награждена Орденом Красного Знамени.

В июне 1940 года переброшена в Белорусский Особый военный округ.

       В составе действующей армии во время Великой Отечественной войны с 22 июня 1941 по 19 сентября 1941 года.

       В июне 1941 дислоцировалась в районе Полоцка.

      По довоенному плану прикрытия 21-й стрелковый корпус, в состав которого включалась дивизия, должен был к концу 15-го дня мобилизации выдвинуться в район восточнее Гродно и составить второй эшелон 3-й армии. 17 июня 1941 года дивизия начала переброску в Лиду. 22 июня находилась в районе Юратишки, в 50 километрах к востоку-северо-востоку от Лиды. Тыловые части дивизии остались в Полоцке, вследствие чего дивизия была плохо обеспечена:

       "Наша 17-я стрелковая дивизия, 271-й стрелковый полк, где я проходил службу, базировалась близ Полоцка. В мае-июне начали передислоцирование в сторону границы. Был приказ перейти на летние лагеря. И когда началась война, комдив воскликнул: «Чем же я буду воевать, подушками что ли?!…В результате ни один патрон, ни один снаряд не был отправлен вместе с нами, все осталось на складах. Не то что воевать — застрелиться было нечем!»

       — Семяшкин А.Н., ветеран дивизии.

       В Полоцке остались также 390-й гаубичный артиллерийский полк, 102-й артиллерийский дивизион противотанковой обороны и 161-й отдельный зенитный артиллерийский дивизион.

       23 июня 1941 года дивизия получила приказ на наступление в направлении на Радунь и Варену. 24 июня 1941 года, выступающий в авангарде 55-й стрелковый полк обнаружил, что Радунь уже занята противником, и из неё выдвигаются передовые части противника. 55-й стрелковый полк окопался в 10 километрах южнее Радуни, и в течение дня отбивает атаки противника, но вечером по приказу командира дивизии, отошёл за Дитву. На 25 июня 1941 года дивизия занимала рубеж обороны вышли по берегу Дитвы на участке от Солишек в 25 километрах северо-западнее Лиды и до Белогрудцев в 10 километрах юго-западнее Лиды.

       С 27 июня 1941 года дивизия отходит по направлению Новогрудок — Минск и по-видимому полностью погибла в окружении в Белоруссии.

       19 сентября 1941 года 17-я стрелковая дивизия (1-го формирования) расформирована.

        Пос же  17-я стрелковая дивизия будет сформирована 2-рой раз.