Бессмертный полк России. Официальный сайт

«Черный день» Московской обороны

13 октября немецкие войска, прорвав советскую оборону на нескольких локальных участках , вошли в Подмосковье. Семнадцать районов области были оккупированы, еще в десяти наблюдались проникновения немецких передовых воинских отрядов, с которыми шли бои. Вечером 15 октября Совинформбюро передало сообщение о том, что в ночь с 14 на 15 октября положение на Западном направлении ухудшилось, и о прорыве обороны на одном из участков. В газетах появились сообщения о непосредственной угрозе столице...

Утром 16 октября по Ленинградскому шоссе вплотную к границе города подъехал отряд немецких автоматчиков на мотоциклах. Экстренно высланному им навстречу из Покровских казарм танковому подразделению БТ-7 дивизии имени Дзержинского удалось их остановить и уничтожить на Химкинском мосту. Заметим, что прорыв мотоциклистов произошел в 15-20 километров от Кремля. То есть, фактически, уже в черте города, на направлении Головинского шоссе.

Аэростаты заграждения на улицах столицы, 1941

Отступление Красной армии в ходе Вяземской операции, опасное приближение войск Вермахта к столице, принятие Сталиным секретного постановления «Об эвакуации столицы СССР», предусматривавшего отъезд из Москвы руководства Партии и правительства, министерства обороны и Генштаба, иностранных посольств — все это повлияло на психологический климат.

Несмотря на секретность постановления, слуховая информация о том, что существует вероятность взятия Москвы немцами, расползлась быстро... И как всякий слух, быстро обросла додуманными населением страшными и ложными «подробностями».

— Немцы — уже в Химках! — шептались по городу , — автоматчиков видели даже на «Соколе», возле метро...

Постановление об эвакуации

Эвакуация министерского и партийного аппарата происходила на глазах у горожан, вызвав у значительного числа населения непреодолимое желание тоже уехать — и как можно быстрее. Ведь если в эвакуацию экстренно собирается начальство — значит, вероятность того, что город будет сдан противнику, все-таки существует...

Прямо через город гонят в эвакуацию скот, 1941

15 октября Сталин, обычно в первой половине дня работавший дома и приезжавший в Кремль около полудня, приказал собрать Политбюро к 9 утра. Здесь он объявил соратникам, что им надлежит готовиться к эвакуации — приказ о ней может поступит до вечера. Сам он, мол, тоже уедет, но — последним. На следующий день после того, как столицу покинет правительство...

Однако, уже на следующий день Сталин отказывается от перспективы отъезда с правительством в Куйбышев. Вместе с ним в Кремле остаются Берия, Микоян и Косыгин.

Иосиф Сталин у радиомикрофона

Заседание было секретным. Но слухи о нем непостижимым образом просочились на улицы столицы. Член Военного совета Московского военного округа генерал Константин Телегин в своих мемуарах писал: «Обывательские домыслы, а то и просто трусость отдельных людей породили провокационные слухи о якобы готовящейся сдаче Москвы».

Отсутствие объективной, конкретной информации о планах по удержанию города, публикация которых была не вполне возможна из соображений военной цензуры, и спешная эвакуация ряда высокопоставленных лиц из правительственного и партийного руководства, отъезд которых не остался незамеченным простыми гражданами, породил так называемую «стихийную эвакуацию».

Проще говоря, из столицы на восток массово потянулись беженцы. Если учесть и организованный отъезд граждан и стихийный, население Москвы к 1 декабря 1941 сократилось с 4,5 млн до 2,5 млн человек.

Организованная эвакуация детского дома

Большинство москвичей стремилось попасть на эвакуацию в Куйбышев (Самару). Еще до начала войны этот город рассматривался советским руководством как запасная столица, так как, с одной стороны, он располагается в европейской части страны, но в то же время далеко от границы, в глубокой излучине Волги, на ее левом берегу, что делает город труднодостижимым для вторжения вражеских войск с запада и в целом хорошо защищенным. Для этих целей в нём велось интенсивное строительство гражданских, оборонительных и промышленных объектов. Еще в июне 1941 был создан Совет по эвакуации при Совнаркоме, возглавляемый Л. Кагановичем.

Историк Рой Медведев в книге «Они окружали Сталина» упомянул события тех дней в Кремле:

«Утром 15 октября на заседании ГКО и Политбюро принято решение о немедленной, в течение суток эвакуации Советского правительства, наркоматов, иностранных посольств. Сталин предлагает Политбюро выехать из Москвы в тот же день, а сам намеревался уехать утром 16-го. Но по предложению А. Микояна было решено, что Политбюро выедет только вместе со Сталиным».

Эвакуационное постановление Госплана, 1941 г.

17 октября в Куйбышев специальным поездом прибыли: аппарат ЦК ВКП(б), многие высшие чиновники, члены Политбюро ЦК ВКП(б), среди них: Л. Каганович, М. Калинин (председатель Президиума ВС СССР), К. Ворошилов (член ГКО), А. Андреев (секретарь ЦК ВКП(б)), А. Горкин (секретарь Президиума ВС СССР), М. Шкирятов (зам. Председателя ЦКК ВКП(б)), Н. Вознесенский (зам. Председателя Совета Народных Комиссаров СССР).

Из Москвы был эвакуирован Совнарком, Госбанк (вместе со всей наличностью), все наркоматы, в столице были оставлены только их небольшие оперативные группы управления. Наркомат обороны и военные академии также были эвакуированы в Куйбышев, Генштаб эвакуирован в Арзамас.

Также в Куйбышев был эвакуирован Наркомат иностранных дел вместе с архивом и весь иностранный дипломатический корпус; Исполком Коминтерна во главе с Георгием Димитровым; ЦК ВЛКСМ; театры столицы, в том числе Большой театр.

Сборы в эвакуацию

Ценности Гохрана были отправлены еще дальше в тыл — в Челябинск и Свердловск, экспонаты Третьяковской галереи — в Новосибирск. Тело Ленина из Мавзолея перевезли в Тюмень. В Куйбышев, начиная с июля, были также эвакуированы семьи начальствующего состава и сотрудников Комендатуры Кремля, 1-го отдела НКГБ СССР (охрана высших должностных лиц). Позаботилась власть даже о церковных иерархах: Московская патриархия была эвакуирована в Ульяновск.

Эшелон с заводским оборудованием идет за Урал

Еще 8 октября 1941 года ГКО принял решение заминировать важнейшие объекты Москвы, которые невозможно вывезти, но ни в коем случае нельзя оставить врагу. Если верить мемуарам Анастаса Микояна, к уничтожению были подготовлены 1119 заводских и фабричных корпусов, из них 412 — на предприятиях оборонного значения.

Подготовка к эвакуации музейных экспонатов

Перед эвакуацией личного состава и движимого оборудования руководству заводов предписывалось выплатить рабочим зарплату и подъемные для отъезда. Но тут, что называется, была допущена роковая ошибка: многие заводы сделать это просто не успели, поскольку Госбанк уехал на сутки раньше, нежели приказ о выплате был доведен до сведения директоров заводов. Уехал вместе со всеми денежными фондами. И 16 октября Москва оказалась близка к самому настоящему социальному взрыву...

Эвакуанты грузятся в транспортный самолет

Зарплата и подъемные были выплачены только некоторыми заводами, располагавшими наличностью в кассе. Таковых предприятий оказалось немного — всего два-три десятка на огромный город. А на остальных, где люди остались без получки, ситуация вышла из-под контроля: недовольные рабочие блокировали заводские ворота, препятствуя эвакуации начальства и вывозу оборудования, имелись случаи даже избиений директоров и самое настоящее мародерство — у эвакуирующегося начальства отбирали вещи, выводили из строя автомобили.

Этой беженке с семьей удалось раздобыть старого коня и повозку

Утром 16 октября, отправляясь на работу, москвичи обнаружили, что закрыто метро. Так как Метрополитен считался стратегическим объектом, в подземке начались работы по его минированию, естественно, исключавшие курсирование поездов... Кстати, это был единственный в истории столичного метро день, когда его работа была остановлена полностью одновременно на всех линиях.

Московское метро в 1941 году. Бомбоубежище на станции Маяковская

В полдень прекратил курсировать и наземный городской транспорт — автобусы, троллейбусы, трамваи. Железнодорожные вокзалы функционировали, но на Казанском, Курском и Северном (ныне Ярославский) вокзалах ситуация с управлением движением была крайне сложной из-за наплыва беженцев. Народ в буквальном смысле слова штурмовал поезда, идущие на восток, пока вечером 17 октября вокзалы не были оцеплены войсками, и к поездам не начали пропускать только тех, у кого имелись спецпропуска первоочередных эвакуантов...

Эшелон с имуществом эвакуированных и оборудованием предприятий

Фактически, поток неорганизованных беженцев был только перенаправлен в сторону Шоссе Энтузиастов. Бывший Владимирский тракт оказался запружен автомашинами, забитыми людьми и их пожитками, вдоль обочин сплошным потоком шли пешие беженцы с вещами... Колонна двигалась очень медленно, скоростью усталого пешехода, — как одна многокилометровая плотная автопробка.

«Прорыв к шоссе хотя бы одного фашистского бомбардировщика неизбежно привел бы к трагедии — могли погибнуть тысячи людей!» — рассказывал в своих мемуарах ветеран Великой Отечественной войны В. Васенин.

Беженцы и трамвай. На нем можно было подъехать к окраине города...

А в самом городе состояние дел уже к середине 16 октября было близко к хаосу. К полудню закрылись магазины — как продовольственные, так и промтоварные, причем, их руководство распорядилось перед закрытием попросту раздать товар населению. Но организованной раздачи не получилось: вместо этого на магазины начались массовые мародерские набеги. Имело место и разграбление оставшимся в городе населением и продовольственных складов.

Продовольственная карточка трудящегося москвича на выдачу мяса — пайковая норма 50 граммов в день.

Уже включенное с 1 октября центральное отопление в домах москвичей тоже перестало работать. На случай прорыва врага в столицу все теплоэлектростанции, котельные, водозаборные узлы и другие объекты ЖКХ решено было готовить к взрыву.

Эвакуанты едут на восток

При этом Москва испытывала в эти дни еще и откровенный информационный дефицит. В эвакуацию отправилось Совинформбюро, и несмотря на то, что из радиорепродукторов всякий раз голосом Левитана раздавалось «Внимание! Говорит Москва!», на деле вещание велось уже с мощностей Свердловской радиостудии в глубоком тылу. В Свердловск выехал и Московский телецентр. 16 октября не вышли центральные газеты — редакции «Известий», Правды«, «Труда» тоже готовились к эвакуации — вместе со своими типографиями. При этом заметим, что не выход привычной населению утренней газеты в сложившихся условиях сам по себе способствует разжиганию паники...

Уезжаете? Ваши документы! Красноармейский патруль на улицах города

И паника, как это ни печально признать, пришла. Из рапорта зам. начальника 1-го отдела охраны руководителей партии и правительства НКВД ст. майора госбезопасности Шадрина зам. наркома внутренних дел В. С. Меркулову:

«Докладываю по обстановке:

1. Ни одного работника ЦК ВКП(б), который мог бы привести всё помещение в порядок и сжечь имеющуюся секретную переписку, оставлено не было.

2. Всё хозяйство: отопительная система, телефонная станция, холодильные установки, электрооборудование и т. п. оставлено без всякого присмотра.

3. Пожарная команда эвакуировалась полностью. При этом противопожарное оборудование было разбросано.

4. Всё противохимическое имущество, в том числе больше сотни противогазов «БС», валялось на полу в комнатах.

5. В кабинетах аппарата ЦК царил полный хаос. Многие замки столов и сами столы взломаны, разбросаны бланки и всевозможная переписка, в том числе и секретная, директивы ЦК ВКП(б) и другие документы.

6. Вынесенный совершенно секретный материал в котельную для сжигания оставлен кучами у топок, но не сожжён...

8. В кабинете товарища Жданова обнаружены пять совершенно секретных пакетов... Просто на столе, откуда их мог бы взять кто угодно».

Если порядка нет при эвакуации высокопоставленного начальства из Кремля, что говорить о неорганизованных беженцах?..

Документы снесли в котельную, но не сожгли...

18 октября заместитель наркома внутренних дел Серов доложил Берии:

«Сегодня, в 15 часов, при обходе тоннеля Курского вокзала работниками железнодорожного отдела милиции было обнаружено тринадцать мест бесхозяйственного багажа. При вскрытии багажа оказалось, что там находятся секретные пакеты МК ВКП (б), партийные документы: партбилеты и учетные карточки, личные карточки на руководящих работников МК, МГК, облисполкома и областного управления НКВД, а также на секретарей райкомов города Москвы и Московской области».

Оказалось, сотрудники московского партаппарата, явившиеся на вокзал для посадки в эвакуационный эшелон, принесли с собой слишком много чемоданов и баулов. Комендант потребовал, чтобы часть багажа была оставлена — в поезде слишком тесно! И чиновники сделали выбор: личные вещи взяли с собой, а кипы документов в коробках попросту составили у вокзальной стены и «забыли», бросив на Курском вокзале самые секретные материалы. Страшно предположить — если бы немцы вошли в город и эти ящики попали в руки гестапо, все коммунисты, оставшиеся в городе, были бы обречены на концлагеря и расстрелы.

Беженцы

В тот же день, 18 октября, начальник московской милиции Романченко доложил заместителю наркома Серову:

«Распоряжением Московского комитета ВКП (б) и Московского совета о расчете рабочих предприятий, кои подлежат уничтожению, и об эвакуации партийного актива жизнь города Москвы в настоящее время дезорганизована... Районные комитеты партии и райсоветы растерялись и фактически самоустранились от управления районом... Считаю необходимым предложить горкому партии временно прекратить эвакуацию партийного актива».

Аппаратчики считали, что чекисты к ним несправедливы, оправдывались, размахивая командировочными и эвакуационными предписаниями, валили вину друг на друга. 

А столица меж тем готовилась встретить врага...

Второй секретарь горкома партии Георгий Попов возложил вину на своего прямого руководителя — первого секретаря Московского обкома и горкома Александра Щербакова:

«Я поехал в Московский комитет партии. Там было безлюдно. Навстречу мне шла в слезах буфетчица Оля. Я спросил ее, где люди. Она ответила, что все уехали. Я вошел в кабинет Щербакова и задал ему вопрос, почему нет работников на своих местах. Он ответил, что надо было спасать актив. Людей отвезли в Горький. Я поразился такому ответу и спросил: а кто же будет защищать Москву?

Мы стояли друг против друга — разные люди, с разными взглядами. В тот момент я понял, что Щербаков был трусливым по характеру».

Обучение сандружинниц

Из секретной справки горкома партии:

«Из 438 предприятий, учреждений и организаций Москвы спешно сбежало 779 руководящих работников. Бегство отдельных руководителей предприятий и учреждений сопровождалось хищением или присвоением бесхозных материальных ценностей и разбазариванием имущества. Было похищено наличными деньгами из касс предприятий и организаций за эти дни 1 484 000 рублей, а иных ценностей и имущества на сумму 1 051 000 рублей. Угнано под стихийную эвакуацию сотни легковых и грузовых автомобилей».

Заведующий организационно-инструкторским отделом горкома партии Сергей Наголкин представил Щербакову записку: «О фактах уничтожения партийных билетов 16–17 октября 1941 года в Москве»:

«Выявлен 1551 случай уничтожения коммунистами своих партийных документов. Большинство коммунистов уничтожили партдокументы в связи с приближением фронта, так как опасались попасть в руки врага. По той же причине наблюдалась массовая «утеря» документов среди граждан с еврейскими именами и фамилиями».

А что — логично. Если город будет оккупирован — фашисты первыми поставят к стенке именно коммунистов, а потом возьмутся за евреев. Трагедии еврейских гетто в Киеве, Бесте, Виннице, в ранее захваченных польских городах — факт, с которым не поспоришь, и людям просто хотелось выжить, если Москва будет сдана...

Пожилые евреи: не уехали, но паспорта сожгли!

Свидетельствует участница московских событий В. Я. Василевская:

«На втором этаже у нас находилось ремесленное училище и было радио. Я остановилась, прислушиваясь к сообщениям. Одно было страшнее другого. Один за другим были сданы близлежащие от Москвы города — немцы уже в Можайске, Верее, Вязьме... Наконец, как раздирающий душу крик, раздались слова: «Неприятель прорвал линию нашей обороны, страна и правительство в смертельной опасности». Началось нечто невообразимое: ремесленники вместе со своими учителями ушли пешком в сторону города Горький, на заводе рабочие уходили, кто куда, уезжали семьями в деревни, забирали при этом и свое, и, в нарушение всех законов, казенное имущество. Начальство тайком съехало ночью, не предупредив никого из заводчан и не оставив распоряжений парторгу, собиравшем отряд самообороны.

На вокзале не было электропоездов, а в городе не было машин, не работало метро. На улицы беззастенчиво спускались сброшенные с неприятельских самолётов листовки с надписями, вроде такой: «Москва не столица. Урал не граница» ... Было страшно: казалось, еще немного — и все мы окажемся под пятой врага».

А в это время на станциях метро работают библиотеки

Паникёры и «драпачи» нашлись даже среди медиков: директор медицинского института В. В. Парин, например, тоже уехал тайком — вместе со своим заместителем, да еще и прихватил кассу института. Как отмечалось в решении райкома по персональному делу этого «коммуниста», «Бегство Парина оставило без руководства госпиталь с ранеными (около 200 человек), ряд клиник с больными, коллектив профессорско-преподавательского состава и студентов».

Пункт выдачи детского питания в метро на станции Маяковская

«17 октября. Курский вокзал, — вспоминал полковник-артиллерист Павел Коваленко. — В зале вокзала негде ступить — все лестницы, где можно только поставить ногу, заполнены живыми телами, узлами, корзинами... Ожил в памяти 1919 год — год разгара Гражданской войны, голода, разрухи и тифа... Только сутки спустя порядок при эвакуации граждан был восстановлен при помощи армии».

Сотрудникам Исторической библиотеки удалось сберечь ценный книжный фонд

Секретарь Союза писателей Александр Фадеев докладывал, что и среди писательской интеллигенции наблюдаются панические настроения. Так автор слов «Священной войны» Василий Лебедев-Кумач «привёз на вокзал два пикапа хаотически собранных домашних вещей, не мог погрузиться с ними в поезд в течение двух суток, и впал в состояние нервного срыва, поведением напоминая психически нездорового человека. Позже Кумач пришел в себя, и очень не любил вспоминать, как едва не помешался». Если уж реактивный психоз на фоне всеобщего страха перед оставлением столицы так «накрывает» одного из известнейших поэтов-агитаторов, поднимавших всю страну на борьбу с врагом своими стихами, то что чувствовали рядовые граждане — не стоит комментария...

Такие листовки немцы рассеивали над Москвой с помощью авиации.

Писатель Аркадий Алексеевич Первенцев тоже пытался уехать из города вместе с женой, для чего ему был предоставлен Союзом писателей автомобиль с шофером. Но дорогу перекрыла толпа:

«Несколько человек бросились на подножки, на крышу, застучали кулаками по стеклу. Под ударами кулаков рассыпалось и вылетело стекло возле шофера. Машину схватили десятки рук и буквально сволокли на обочину, какой-то человек поднял капот и начал рвать электропроводку. Десятки рук потянулись в машину и вытащили нас с женой.

— Трусы, драпачи, негодяи!!! — неслось со всех сторон.

Красноармейцы пытались оттеснить толпу, но ничего не получилось. Толпа кричала, шумела и приготовилась к расправе. Я знаю нашу русскую толпу. Не эти ли люди, доведенные до отчаяния нищетой и подогретые соответствующими революционными лозунгами 1917 года, растащили имения, убили помещиков, бросили фронт, убили офицеров, разгромили винные склады, вредя не столько классовому врагу, сколько революционной власти и себе самим? Армия, защищавшая шоссе, была беспомощна. Милиция умыла руки. Я видел, как грабили машины, и во мне поднялось огромное чувство ненависти к этой стихии. Я посмотрел на их разъяренные, страшные лица, на провалившиеся щеки, на черные, засаленные пальто и рваные башмаки, и вдруг увидел страшную пропасть, разъединявшую нас и этих пролетариев. Они видели во мне «советского барина», не трудившегося физически, и при этом лучше жившего во времена трагического напряжения сил при всех невзгодах пятилеток, а сейчас позорно бросающего их под угрозой врага на произвол судьбы. Я был в глазах парня с рабочей окраины ничем не лучше того барина, которого в 1918 году застрелил его отец, я казался этому парню достойным немедленно разделить судьбу казненных колчаковских белогвардейцев, мучивших и убивавших простой народ. Призрак Гражданской войны, анархизма и кровопролития словно стоял над шоссе».

Первенцеву удалось избежать крупных неприятностей — в суете он смог сунуть в руки лидеру напавших на него рабочих свою книгу и удостоверение Союза писателей с эвакуационным предписанием.

— Да это просто писатель, ему велели уехать, толку от него на войне! — крикнул рабочий, и, как ни странно, его услышали, оставили Первенцева в покое, отняв только кое-что из вещей.

Впоследствии, в Сибири, писатель пожалел о том, что лишился теплых унт на волчьем меху — подарка знакомого летчика. Но зато остался цел, не избит, не арестован...

Толпа тут же переключила свое внимание на другой автомобиль — и через мгновение уже выволакивала из него какого-то полного человека в строгом гражданском костюме со значком на лацкане — то ли партийного чиновника, то ли фабричного директора. Уехать на транспорте в таких условиях возможности не было, единственным вариантом эвакуации оставался путь пешком, с чемоданчиком в руках или рюкзаком за плечами, смешавшись с потоком рядовых граждан без привилегий, не имеющих прав на автомобиль с личным водителем.

Пулеметчики готовы дать отпор врагу

Начальник московского управления Наркомата внутренних дел старший майор госбезопасности Михаил Иванович Журавлев докладывал своему начальству в наркомате:

«16 октября 1941 года во дворе завода «Точизмеритель» имени Молотова в ожидании зарплаты находилось большое количество рабочих. Увидев автомашины, груженные личными вещами работников Наркомата авиационной промышленности, толпа окружила их и стала растаскивать вещи. Разъяснения находившегося на заводе оперработника Молотовского райотдела НКВД Ныркова рабочих не удовлетворили. Ныркову и директору завода рабочие угрожали расправой, называя его самого дезертиром и защитником трусливых тварей. Пожилой рабочий рекомендовал Ныркову взять табельный пистолет и пострелять директоров-эвакуантов по закону военного времени — без суда, как трусов»...

Жители Москвы читают газеты у киоска печати на улице Горького, 1941 год

Директор фабрики «Рот Фронт» Бузанов разрешил выдать рабочим имевшиеся на фабрике запасы готовой продукции — печенье и конфеты, которые могли служить хорошим продовольственным подспорьем семьям в эвакуации. Но во время раздачи печенья и конфет на пункт выдачи ввалилась компания пьяных, разграбивших в конфетном цеху емкости с ромом, и между трезвыми и пьяными рабочими произошла драка. По прибытии на место вооруженных работников милиции драку удалось разнять только под угрозой оружия, и порядок был восстановлен.

«На Ногинском заводе № 12 группа рабочих в количестве 100 человек настойчиво требовали от дирекции завода выдачи хранившихся на складе 30 тонн спирта (вместо подъемных). Опасаясь серьёзных последствий, директор завода Невструев вынес решение спустить спирт в канализацию — вывезти запас было невозможно. Группа рабочих этого же завода днём напала на ответственных работников одного из главков Наркомата боеприпасов, ехавших из города Москвы по эвакуации, избила их и разграбила вещи».

Витрины магазинов заложены мешками с песком — на случай бомбежки

Из письма военврача Казакова жене:

«16-го там была невероятная паника. Распустили слух, что через два дня немец будет в Москве. «Ответственные» захватили своё имущество, казённые деньги и машины и принялись натурально «драпать» из Москвы. Многие фабрики остались без руководства и без денег. Часть сволочей-паникеров перехватали и расстреляли, но, несомненно, многие улизнут. По дороге мы видели несколько машин. Легковых, до отказа набитых всякими домашними вещами. Мне очень хочется знать, какой вывод из всего этого сделает наше правительство».

Аэростат заграждения на стартовой позиции у Большого театра

Однако, наряду со свидетельствами массовой паники и мародерства, архивы сохранили и такие мемуары:

Председатель Моссовета В. П. Пронин писал:

«Никакой массовой паники у нас в Совете не было! Наоборот, 12 октября было принято решение о срочной эвакуации 500 заводов Москвы... К сожалению, мы не успели провести соответствующую разъяснительную работу. И на некоторых заводах рабочие стали просто препятствовать эвакуации силой, считая это предательством и дезертирством со стороны своих директоров».

Как вспоминал Михаил Смиртюков, помощник заместителя председателя Совнаркома СССР:

«Когда-то один писатель написал неправду, будто в сорок первом году Косыгин бегал в Кремле от телефона к телефону, чтобы показать, что в Москве кто-то есть и работает. Такого не было. В Совнаркоме продолжало работать, как и раньше, несколько сот человек. Когда в октябре 1941 года всё правительство уехало в Куйбышев, в Кремле, оставались, кроме Сталина, еще Берия со всем своим аппаратом, Микоян со своим аппаратом и Косыгин со своим аппаратом. А остальное руководство и аппараты наркоматов уехали, оставив в Москве заместителей и добровольцев из числа своих сотрудников».

Удивительно, но факт: За трусость, проявленную во время стихийной эвакуации, трусость преступную в военное время, те чиновники, которые успели все-таки уехать, кары не понесли. Она настигла лишь мародеров-директоров, пытавшихся сбежать с заводской кассой... Получается, что Сталин, который никому и ничего не прощал, по существу, повелел забыть о некоторых пораженцах...

Отлетался фашист. Сбитый немецкий самолет у Красной площади

Советский лидер и сам колебался — не уехать ли и в самом деле в Куйбышев — на другой день после правительства? 16 октября, решая для себя, что делать, Сталин напрямую спросил командующего Западным фронтом Жукова: смогут ли войска удержать Москву? Георгий Константинович ответил, что он в этом не сомневается.

— Это неплохо, что у вас такая уверенность, — сказал довольный Сталин. Он ведь, как вспоминают современники, уезжать очень не хотел. Слишком уж деморализующе это могло сказаться и на войсках, и на мирном населении, особенно, если выглянуть из окна кремлевского кабинета и увидеть поток московских беженцев 16 октября...

— Я верю вам, товарищ Жуков, — пожевав мундштук своей неизменной трубки, продолжил спокойным голосом нарком.— И все же... Вспомним Кутузова. Набросайте план отхода войск фронта за Москву, но только чтобы кроме вас, Булганина и Соколовского никто не знал о таком плане, иначе некоторые могут решить, что за Москву можно и не драться. Через пару дней привезите разработанный план.

Заместитель главы правительства Николай Булганин был у Жукова членом военного совета фронта, генерал-лейтенант Василий Соколовский — начальником штаба. Составленный ими план Сталин утвердил без поправок. С единственным устным комментарием:

— А теперь наша задача — в том, чтобы приказов по этому плану отдавать не пришлось.

Жуков у телеграфного аппарата

Вместо приказа об отступлении по Москве был распространен призыв к оставшимся гражданам о формировании дополнительных отрядов ополчения и патрулировании улиц — во избежание мародерств и новых стихийных «эвакуаций»... И этот приказ сработал. Директивы от высшего командования, оказывается, как раз и не хватало обеспокоенным перспективой оккупации москвичам.

Василий Соколовский

Свидетельствуют участники событий:

Студент исторического факультета ИФЛИ Александр Зевелев:

«Строем, с песней идем по улице Горького — сектору обороны, порученному нашему взводу, — вспоминал Александр Израилевич. — В недостроенном здании — напротив редакции газеты «Известия» — мы с Феликсом Курлатом оборудуем пулеметное гнездо. В расчете я — номер один, Феликс — номер два».

Академик Александр Ефимович Шейндлин:

«Мы получили винтовки старого образца. Некоторым из нас выдали маузеры в деревянных кобурах явно дореволюционного времени. Наше отделение состояло в основном из старшекурсников Института истории, философии и литературы. Моими товарищами оказались будущие поэты Семен Гудзенко и Юрий Левитанский.

Нас разбили на группы для охраны различных районов Москвы. До прихода нашей части даже мосты через Москву-реку не охранялись. Наша группа патрулировала нынешнюю Тверскую улицу».

Московские ополченцы

Окончательно прекратил панические настроения приказ о введении в столице осадного положения. Милиция и рабочие патрули ополченцев получили право расстреливать мародеров на месте — не по суду, а по решению старшего в патруле командира. Это позволило НКВД быстро восстановить контроль над городом.

Публикация приказа ГКО об осадном положении в газете «Известия»

Постановление Государственного Комитета Обороны

Сим объявляется, что оборона столицы на рубежах, отстоящих на 100-120 километров западнее Москвы, поручена командующему Западным фронтом генералу армии т. Жукову, а на начальника гарнизона г. Москвы генерал-лейтенанта т. Артемьева возложена оборона Москвы на ее подступах.

В целях тылового обеспечения обороны Москвы и укрепления тыла войск, защищающих Москву, а также в целях пресечения подрывной деятельности шпионов, диверсантов и других агентов немецкого фашизма Государственный Комитет Обороны постановил:

1. Ввести с 20 октября 1941 г. в г. Москве и прилегающих к городу районах осадное положение.

2. Воспретить всякое уличное движение как отдельных лиц, так и транспортов с 12 часов ночи до 5 часов утра, за исключением транспортов и лиц, имеющих специальные пропуска от коменданта г. Москвы, причем в случае объявления воздушной тревоги передвижение населения и транспортов должно происходить согласно правилам, утвержденным московской противовоздушной обороной и опубликованным в печати.

3. Охрану строжайшего порядка в городе и в пригородных районах возложить на коменданта г. Москвы генерал-майора т. Синилова, для чего в распоряжение коменданта предоставить войска внутренней охраны НКВД, милицию и добровольческие рабочие отряды.

4. Нарушителей порядка немедля привлекать к ответственности с передачей суду военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте.

Государственный Комитет Обороны призывает всех трудящихся столицы соблюдать порядок и спокойствие и оказывать Красной Армии, обороняющей Москву, всяческое содействие.

Председатель Государственного Комитета Обороны

И. Сталин

Москва, Кремль, 19 X 1941

Московский зенитчик на посту

Из милицейских сводок и воспоминаний ветеранов Московской милиции:

«Растерянность, безнаказанность, желание многих жителей спастись, выжить любой ценой, привели к тому, что в городе возникла обстановка грабительского азарта, при которой человек, и не являющийся преступником, может совершить преступление.

Так 19 октября гражданин Василий Вашкович проходил по Смирновской улице и увидал толпу, окружившую грузовик. Подойдя ближе, он заметил, что люди тащат из кузова какие то коробки. Поддавшись общему настроению, он схватил одну из них и собрался уходить, но был задержан подбежавшими сотрудниками народной дружины . И что же? В коробке оказалось... шесть аккумуляторных фонарей! Василий Фёдорович не смог толком объяснить свой поступок, ссылаясь на то, что не знал — грузовик грабят мародеры. Думал, имущество брошенное, и следует «взять его, чтоб не пропало». Таких «стихийных мародеров» не расстреливали, только наскоро предавали суду и давали небольшой срок — год, два. Почти все они тут же просили заменить арест направлением на фронт , хотя бы и в составе штрафбата».

Зато уголовный элемент времени не терял: бандиты грабили магазины, прежде всего ювелирные. Один преступник, как вспоминал ветеран госбезопасности Б. Я. Чмелёв, пытался вывезти два чемодана... с бриллиантами и золотом, замаскировав их одеялами в детской коляске. Его задержали — уж больно подозрительной показалась физиономия этого дяди, бывалого уголовника, в сочетании с детской коляской. Не похож на мирного папашу — предъяви документы!

Но некоторым уголовникам в те дни все таки повезло. Стрелки военизированной охраны Капотнинского отдельного лагерного пункта бросили эшелон, в котором везли заключенных, и разошлись по домам... Естественно, что ушлые разбойнички тут же нашли способ выбраться из запертых вагонзаков и разбежались по городу. Большая часть их была потом переловлена сотрудниками милиции на месте мародерских эксцессов...

Пример другого рода. 17 октября вынужденные постояльцы Измайловского лагпункта пешком под конвоем были отосланы в Ногинск, куда и прибыли через день. Почувствовав, что охраны мало, арестанты начали бунт с целью массового побега. Начальник лагерного пункта Шафир уговорить «зеков» миром не смог, и вынужден был приказать охране сдерживать своих подопечных силой оружия. Арестанты попытались отнять у солдат винтовки, случилась перестрелка, в ходе которой погибло несколько человек с той и с другой стороны, был ранен стрелок военизированной охраны Громов. Увидев, что сотворили, арестанты сдались и притихли, и даже помоги похоронить убитых. Но Шафир поручил отвезти раненого в госпиталь другим стрелкам охраны — Фомичёву и Мосенкову. Фомичёв, кстати, был шофёром и управлял единственной полуторкой лагерного пункта. В фургоне её находилось всё имущество заведения, в том числе железный ящик с оружием и 65 тысячами рублей.

Отвезя Громова в ближайший военный госпиталь, вохровцы... не вернулись в расположение арестантского лагеря. Они заехали в какую то деревню, попросили топор, вскрыли железный ящик и забрали из него деньги. Машину бросили, прихватив винтовку и наган. Деньги уложили в сумки от противогазов и вернулись в Москву. Здесь, на чердаке одного из домов родного лагпункта, они поделили добычу, оружие спрятали и — разошлись.

Фомичёв купил себе сапоги, кожаные брюки и куртку, а также часы, которые, впрочем, скоро разбил и отдал за бутылку водки. Мосенков приобрёл кожаное пальто-реглан «у какого то мужика около Казанского вокзала», новый костюм. Остальные деньги они раздали родственникам и... банально прокутили. Как можно в прифронтовом городе прокутить почти 40 оставшихся у горе-охранников тысяч? Большой вопрос. Но когда ребятушек пьяными задержали, у них на двоих уже и трешки не осталось... Аресту Фомичёва и Мосенкова способствовали их же товарищи по подразделению, стрелки ВОХР Бухарин и Бобылёв. 8 ноября Бухарин с Бобылёвым ехали в трамвае маршрута № 22, шедшего от Семёновской площади к центру. Один следил за правой стороной улицы, другой — за левой.

На остановке «Медовый переулок» Бухарин увидел Мосенкова. Тот, как ни в чём не бывало, шёл по городу в своём новом кожаном пальто, из под которого зеленели приобретенные в скупке клеши. Волнение Бухарина передалось какими то неизвестными путями Мосенкову — тот обернулся, и их взгляды встретились.

Когда Бухарин и Бобылёв выскочили из трамвая, Мосенкова на улице уже не было. Не растерявшись, они направились в ту сторону, в какую шёл оборотень, и выследили обоих ... И Фомичева, и Мосенкова трибунал приговорил к расстрелу.

На фронт...

...К лицам, совершавшим нетяжкие преступления и способным держать винтовку, трибунал применял пункт 2 й примечания к статье 28 й Уголовного кодекса, позволяющий отсрочить исполнение приговора до окончания военных действий, а осужденного направить в действующую армию.

В приговоре по делу Родичева Алексея Павловича, отставшего от части и возвратившегося в родную Москву, это выглядело так: «...Назначить Родичеву по статье 193 7 «г» УК РСФСР (дезертирство) наказание в виде десяти лет лишения свободы... Исполнение приговора отсрочить до окончания военных действий. Направить Родичева в ряды действующей Красной армии. В случае проявления себя Родичевым в действующей Красной армии стойким защитником Союза ССР предоставить ходатайство перед судом военно-начальствующему составу об освобождении Родичева от отбытия наказания или применения к нему более мягкой меры наказания».

Кстати, рядовой Александр Родичев сражался в штрафбате геройски, и уголовное взыскание с него было впоследствии снято.

Противотанковые ежи и стрелковый бруствер из мешков с песком — часть обороны города

Москвичка С. С. Урусова вспоминает:

«20 числа по радио выступил сам маршал Жуков... Твёрдым и спокойным, уверенным голосом он сказал, что Москва объявляется на военном положении, что он берёт в свои руки жизнь и порядок в городе, и тут же перечислил связанные с военным положением требования — довольно стеснительные и жёсткие. Мне сейчас даже трудно описать всеобщее чувство облегчения, успокоения, почти радости. Кто то о нас заботится, нас не собираются оставить на произвол судьбы, немца к нам и не пустят!».

Охрана порядка в Москве и в пригородных районах была возложена на коменданта г. Москвы генерал-майора Синилова, для чего в его распоряжение были предоставлены войска внутренней охраны НКВД, милиция и добровольческие рабочие отряды. Ополченцы и милиционеры выставили блокпосты, особенно перед въездом на шоссе Энтузиастов. Здесь организовали проверку документов на вывозимые материальные ценности и сопровождавших их лиц. По приговорам временных военных трибуналов многие мародеры поплатились жизнью.

Проводились также облавы на дезертиров. За период с октября 1941 го по июль 1942 года органы милиции с помощью общественников выявили в Москве свыше 10 тысяч дезертиров. При массовых проверках паспортного режима за этот же период в городе было задержано более 20 тысяч человек, не имеющих московской прописки — в основном мужчин призывного возраста.

Урок гражданской обороны у старшеклассников Москвы, 1941 год

И конечно, огромное значение для восстановления боевого духа населения в столице стал парад войск на Красной площади седьмого ноября 1941 года.

Парад готовился в обстановке строгой секретности. Один из его участников, В. И. Ступин, вспоминает:

«...В ночь на 7 ноября нас подняли в 4 часа утра. Я тогда подумал: идём воевать. Куда движемся — никто не объясняет. Вступаем на Петровку. На тротуарах стоят жители. Потом кто то написал, что они приветствовали участников парада. Нет, женщины пришли занять очередь за хлебом. А о том, что будет парад, они и подумать не могли, пока им об этом не сказали. Спускаемся к Большому театру. И только здесь замечаем что то необычное. Конница, моряки, военная техника... Гулкая тишина. Нам объявили приказ: идём на парад! Если прорвутся немецкие самолёты — не поддаваться панике, сохранять выдержку и спокойствие... В тот день небо было заодно с людьми. Оно стало цвета солдатской шинели. Повалил густой мокрый снег. Самая подходящая для такого парада погода — меньше угрозы с воздуха».

Москва выстояла благодаря тем, кто до конца сохранил преданность и любовь к родному городу, не бросил его в трудный час. А паникерам, вовремя не угодившим в трибунал, теперь уже давать отчет иному суду — суду человеческой памяти.

Легендарный парад 7 ноября 1941 года. С Красной площади — на фронт.

110107_032.MP3
Подвиг Георгия Хлебникова 21 января 1944 года Военно-исторический календарь. 17 октября