Бессмертный полк России. Официальный сайт

Отец Лука. Врач в рясе

Нынешней весной исполнилось 111 лет со дня рождения уникального российского ученого-медика, выдающегося врача-хирурга Валентина Феликсовича Войно-Ясенецкого.

... Рядовой Степан Тищев умирал. В прифронтовом госпитале, где 22-летнего парня оперировали по поводу множественного осколочного ранения, впопыхах проглядели на рентгене крохотный кусок металла в правом легком. В тыл — в родной Красноярск — поехал санитарным эшелоном с температурой, и прибыл три недели спустя уже в критическом состоянии: синий от недостатка кислорода, худой, как пленный в концлагере, постоянно кашляющий кровью пополам с гноем. Между ребер — свищ на месте прежней операции, от которого постоянно промокают повязки. Диагноз — абсцесс легкого с плевральными затеками. В эшелоне хирург повторно оперировать не рискнул — слаб боец, сердце может не выдержать, да и тряска в дороге-то... А теперь, наверное, и вовсе нельзя: за время дороги Степан стал еще слабее.

Ранним утром, когда в госпитальное окно едва заглянуло сквозь рассеивающийся туман нещедрое сибирское солнце, в палату безнадежных, неожиданно вошел... поп.

Да, именно поп. Точь-в-точь как на страничке журнала «Безбожник», который комсомолец Тищев читывал до войны. Нестриженный, бородатый, в длиннополой рясе, с тускло поблескивающим медальончиком-панагией на груди. Только на плечах, как полагается в госпитале, наброшен куцеватый для его большого роста белый халат.

— Небось, на тот свет благословлять явился? — В полубреду подумал Степан, — Зря им, мракобесам, Иосиф Виссарионович в сорок третьем послабление дал. Не подпущу!

Священник подошел к кровати, долгим внимательным взглядом посмотрел бойцу в глаза.

— Отойди, святой отец, — еле слышно прошептал раненый, — неверующий я. Обойдемся без молитв как-нибудь...

— Это ничего, дорогой... Говори поменьше, тебе вредно. Маруся, Сергей, помогите мне осмотреть больного!

Палатная сестра и санитар из выздоравливающих приподняли Степана, расстегнули полосатую пижаму, и поп начал сам ловко сматывать желтые от дезинфекции повязки.

— Оперировать будем немедля... Под эфиром нельзя — сердце не выдержит, поэтому применим регионарную анестезию — заблокируем чувствительность по всему боку, так что ты боли не почувствуешь. Вот с этой стороны резецируем два ребра, сделаем надрез в плевре — это такая пелена у человека на легких — и вычистим всю заразу вон. Поставим дренаж — трубочку такую, ты ее не трогай, когда в себя придешь, по ней все лишнее из раны выходить будет. Несколько дней придется с трубочкой полежать, потом уберем — и все заживет. Жить тебе, парень, долго-долго. Только воевать больше не будешь — с одним легким нельзя. Но, глядишь, пока лечишься, война и кончится. По радио передали: наши не сегодня-завтра Будапешт возьмут, а там недалеко и до Берлина...

Хирург Войно-Ясенецкий — отец Лука — во время операции (слева)

Операция длилась больше часа. На вторые сутки Степан открыл глаза после мутного, тяжелого забытья — и понял, что дышит. И прожил потом на белом свете еще 64 года, уйдя из жизни заслуженным пенсионером-орденоносцем в окружении пятерых детей и одиннадцати внуков.

Этого раненого, как и сотни других, спас удивительный человек. Православный архиерей отец Лука, в миру — Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий.

Он родился в 1877 году в семье керченского аптекаря — обедневшего польского дворянина. Отец его был по вероисповеданию католиком, а мать — православной. В детстве у Валентина была мечта — стать художником, он даже несколько лет проучился рисованию в Киеве и в Мюнхене. Но в семнадцать лет неожиданно для семьи подал документы на медицинский факультет Киевского университета. Навыки художника-портретиста пригодились студенту: уже на третьем курсе он составил иллюстрированный анатомический атлас, актуальный и по сей день.

Валентин Войно-Ясенецкий в студенческие годы

— Недолгие колебания кончились решением, что я не вправе заниматься тем, что мне нравится, но обязан заниматься тем, что полезно для страдающих людей, — вспоминал впоследствии архиепископ Лука.

К пятому курсу профессора были убеждены: после ординатуры Валентин вернется на родную кафедру молодым преподавателем. Но на выпускном Войно-Ясенецкий сообщил, что уже подыскал себе место для практики — обычным земским врачом.

— Я был обижен тем, что они меня совсем не понимают, ибо я изучал медицину с исключительной целью быть всю жизнь деревенским, мужицким врачом, помогать бедным людям.

Первая беда, которую удалось побороть молодому хирургу в глухом эвенкийском селе, где он принял пост земского врача, была самая настоящая эпидемия глазной болезни — трахомы. Злокачественное воспаление оболочек глаз делало людей полностью слепыми. А нищета населения, практически не имеющего представления о глазной гигиене, только способствовала распространению инфекции. К тому же в земской больнице не хватало хирургических инструментов, практически не было шовного материала...

Валентин самостоятельно выучился слесарным навыкам и сделал себе глазной хирургический набор, переточив на ланцеты закаленные стальные писчие перья. Перьев у него всегда был большой запас — будущий профессор с детства вел дневники.

Однажды перед операцией на глазах у десятилетнего мальчика обнаружилось: тонкого кетгута — специальных жильных нитей для особо нежной живой ткани — в распоряжении врача больше нет. Не оперировать? — ребенок может ослепнуть. Шить шелком, предназначенным для обычных кожных ран? — но шелк может спровоцировать развитие бельма, и малыш ослепнет уже от него, а не от трахомы...

А дальше начинается легенда: прикорнув в кабинете между приемами больных, Валентин увидел в коротком, беспокойном сне ... ангела с длинными распущенными волосами. Мягкие золотые кудри так и лились по плечам небесного вестника.

Вскочив с кушетки, Валентин Феликсович побежал в сестринскую — к помощнице, сестре милосердия:

— Наталья, милая, у меня к вам необычная просьба: не согласитесь ли вы расплести косу? Мне срочно нужна небольшая прядь ваших волос.

Длинный локон девушки, простерилизованный горячим паром, послужил шовным материалом.

— Какое счастье, что вы — рыженькая, Наташа, рыжий волос эластичнее, чем у блондинов, и не такой грубый, как у брюнетов. Для тонкого шва — в самый раз!

А больные все продолжали прибывать... Мест в крохотной земской больничке не хватало, и Валентин стал приводить больных к себе домой. Уступил под койки и гостиную, и столовую. К сестринскому ремеслу привлек и старенькую маму...

Случилось как-то Войно-Ясенецкому прооперировать слепого нищего. После хирургического снятия бельма мужичок, с детства добывавший себе на хлеб жалостливыми песнями на церковной паперти, ненадолго исчез из села. А потом вернулся, ведя за собой... еще дюжину слепцов всех возрастов и сословий! В приеме не было отказано никому: основной причиной слепоты была все та же злосчастная трахома, и пациенты после операций прозревали. Вскоре весть о молодом докторе, возвращающем слепым глаза, распространилась по всей округе.

Довольно много работы оказалось с одной слепой крестьянской семьей. В ней слепы были и отец-сапожник, и мама-домохозяйка, и пятеро детей. Из семерых зрячими стали шестеро: один из сыновей вскоре после операции заболел глаукомой и ослеп снова. Валентин понял, что вылечить — мало, надо еще и научить людей беречь зрение. И стал ездить по деревням с просветительскими лекциями.

Валентин Войно-Ясенецкий — земский врач

Гений хирургии выработал в себе почти нереальную работоспособность: спал по три-четыре часа в сутки, все остальное время отдавая приемам больных, лекциям, самостоятельной научной работе. После перевода в больницу города Переславля-Залесского в 1913 году начал делать не менее тысячи операций в год. И одновременно собирал медицинскую статистику по смертности больных в различных лечебных учреждениях России.

Проанализировав огромную базу данных, Валентин Феликсович понял: до 60% послеоперационной смертности дает не сама болезнь, от которой и должна была помочь операция, а... ошибки анестезиолога. Проще говоря, умирали люди зачастую не от аппендицитных гнойников, грыж, заворотов кишечника или чахоточных натечников, а оттого, что неверно была рассчитана им доза хлороформа или эфира. И темой новой научной работы Войно-Ясенецкого стал поиск новых средств интраоперационного обезболивания.

Блестящему анатому и великолепному знатоку фармакологии удалось почти невозможное: он создал подробнейшую карту регионарной анестезии. Переводя с медицинской латыни на русский, этот термин означает отключение болевой чувствительности уколами обезболивающего средства в магистральный нервный ствол. Больной не усыпляется эфиром, но боли не чувствует, оставаясь, при необходимости, даже в контакте с врачом. Первую операцию этим способом хирург провел сам — удалил раздробленные пальцы ноги, грозившие гангреной, молодому крючнику, уронившему на ногу тяжелый груз. Парень, принявший для храбрости немного водки, шутил с медсестрами, пока врач, уколовший обезболивающее в нервы ноги, убирал расплющенные кости...

За разработку методов регионарной анестезии Валентин Войно-Ясенецкий получил степень доктора медицины и премию от Варшавского университета.

Врачи Переяславской уездной больницы. Войно-Ясенецкий - третий справа во втором ряду

Со своей женой Анной Ланской молодой врач познакомился в Чите — по дороге на русско-японскую войну. В госпитале, где он служил военным хирургом, а Аня — медсестрой. Венчались в часовне, которую некогда построили декабристы. Супруга во всем разделила судьбу простого земского доктора, уехав с ним после демобилизации в очередной богом позабытый провинциальный русский городок...

Анна была красавицей, еще в госпитале ее руки добивались трое: два врача и выздоравливающий раненый офицер. Но девушка всерьез готовилась в монашки, о замужестве и не помышляла. Валентин признался в любви кратко и просто:

— У вас, Анна Васильевна, золотые руки, вот было бы счастье, если бы мы всегда работали вместе, ведь я полюбил вас от всего сердца.

И Анна пошла за него — в расчете на то, что венец избавит ее, давшую обет девства, от назойливых ухажеров. Поначалу попросила и после свадьбы относиться к себе, как к коллеге. Но меньше, чем через год молодость взяла свое, уважение к Валентину переросло в настоящую любовь, даже приправленную в немалой степени ревностью. О монашестве, о хранении иных обетов, кроме супружеской верности, уже и речь не шла: у молодой пары родилось четверо детей.

Медсестра Анна Ланская

В 1919 году, в возрасте 38 лет, Анну скосила скоротечная чахотка. Даже гений лучшего российского врача и любимого супруга не смог ее спасти. Валентин Феликсович горевал по ней всю жизнь, а чтобы не сойти с ума, искал утешение в работе. Писал книгу «Очерки гнойной хирургии», ставшую учебником номер один для всех врачей, имеющих практику оперирования флегмон, гангрен и абсцессов. За этот труд Войно-Ясенецкий впоследствии получил Сталинскую премию.

Валентин Войно-Ясенецкий со старшими сыновьями

Но от горького чувства утраты не спасала уже и круглосуточная работа. Все чаще врач задумывался не о телесных — о духовных недугах человека. Ему сорок два —жизнь подходит к середине...

Для начала Валентин составил подробное родословное древо собственной семьи. Фамилия ему от отца досталась польская, шляхетская —  В Энциклопедическом словаре Брокгауза и Эфрона говорится: «Войно-Ясенецкие — польские дворяне, герба Трубы, ныне состоящие в русском подданстве. Род этот русского происхождения, известен с шестнадцатого века...» Константин Войно-Ясенецкий был воеводой на Луках, его сын Иван — воеводой Смоленским, сын Ивана — Александр — войсковым Витебским подвоеводой Виленским. В течение почти двух столетий мы находим имена Войно-Ясенецких среди польских и литовских придворных. Но с семнадцатого века род обеднел, захирел... Постепенно владельцы пышного дворянского герба со сломанными стрелами на алом поле превратились в рядовых землепашцев Сенинского уезда Могилевской губернии. Говорили в семье больше по-русски, чем по-польски.

Дед Валентина Станислав Ясенецкий был обыкновенным деревенским мельником. Сохранилась записка, сделанная со слов Валентина Феликсовича его сыном Михаилом. Составляя список известных предков, Михаил Войно-Ясенецкий возле имени своего прадеда Станислава поставил в скобках: «курная изба, лапти, на медведя ходил с рогатиной».

Сын мельника Станислава Феликс первым после падения рода попытался вырваться из деревенской глуши. При поддержке какого-то мецената Феликсу Станиславовичу удалось окончить гимназию, а потом факультет фармации. Когда провизор Феликс Станиславович Войно-Ясенецкий женился и открыл собственную аптеку в Керчи. Здесь, в Керчи, в мае 1877 года и увидел свет третий по счету ребенок в аптекарской семье — Валентин.

Старшая дочь в семье Ольга — натура тонкой душевной организации — была талантлива в музыке, закончила консерваторию по классу рояля. Но карьера концертирующего музыканта у девушки не сложилась: в дни коронации Николая Второго она стала свидетельницей ходынской трагедии — и от пережитого тяжело заболела. Душевный недуг с годами прогрессировал, и в конце концов, свел Ольгу в могилу.

Братья Валентина Павел и Владимир стали юристами. Старший служил до революции присяжным поверенным, младший — экспертом — криминалистом. Младшая сестра Виктория, тоже с детства увлеченная музыкой, пела в театре...

В интернациональных семьях к вопросам свободы вероисповедания порой относятся неоднозначно. У Ясенецких отец-поляк, католик, в религиозное воспитание детей практически не вмешивался, мать, Мария Дмитриевна, учила их основам православной веры.

Теперь, при кончине жены, вера стала для Валентина спасением от отчаяния — ведь отчаяние для христианина грех...

После Гражданской войны Войно-Ясенецкий работал в госпитале. И однажды вошел в ординаторскую в рясе, с наперсным крестом на груди.

— Не удивляйтесь, коллеги. Я два года назад принял решение стать священником, а теперь вот постригся в монахи, зовите меня отныне не Валентином Феликсовичем, а Лукою, это мое монашеское имя — в память евангелиста Луки, который умел лечить и тела и души...

Двадцатые годы — тяжелое для православия время в нашей стране. Декретом правительства церковь отделена от государства. Повсеместно насаждается антирелигиозная пропаганда, церковные здания конфисковываются в пользу местных властей — и хорошо, если в бывшем храме устроят школу или библиотеку, а не склад или конюшню...

Воинствующие безбожники из активистов и вовсе сносили храмы, разгоняли монашеские общины, разоряли монастыри. И в эту-то пору, когда многие боялись упомянуть в анкетах родственника-священника и даже в бане стеснялись показать под рубахой крест — принять постриг? Уж не помутился ли доктор от горя рассудком?

В тот день хирургу Войно-Ясенецкому суждено было сделать подряд две операции. И они прошли благополучно. Лишь когда операционная сестра по привычке обратилась к нему по имени-отчеству, врач мягко поправил:

— Не Валентин Феликсович, а отец Лука.

В одеяниях иеромонаха он ходил по улицам, читал студентам лекции, поднялся в рясе даже на трибуну межобластного совещания врачей, хотя на официальное мероприятие его и просили прийти в обычном костюме.

— Не могу, дорогие мои, — ответил коллегам отец Лука, — Только в операционной и меняю рясу на белый халат. А во всех прочих общественных местах, уж извините, буду носить то платье, которое мне теперь носить до конца жизни. Ряса — она только с кожей и может быть снята. Я сделал свой выбор — быть монахом и служить Богу в миру. И людям должно быть видно, что я не боюсь этой непростой дороги.

Как-то раз перед операцией по давней своей привычке хирург-иеромонах перекрестил больного. Тот, еще не усыпленный наркозом, удивился:

— Вот, вы меня крестом осенили, а я ведь — татарин. Отец мой мусульманином был, и мать — мусульманкой, а сам я вообще ни во Христа, ни в Аллаха не верю: я атеист и член партии большевиков.

— Видите ли, мой друг, для Бога и для врача должно быть безразлично, кого спасать. Для меня, как для врача и христианина, все по Писанию, «нет ни эллина ни иудея». Эллин — это грек, иудей — еврей, мой отец был обрусевший поляк, вы — татарин... Все мы — люди, и все рождены для жизни. И если вам сейчас нужна моя помощь — я с помощью Божией буду вам помогать. Так уж вы на крест мой, пожалуйста, не обижайтесь. Под Богом мы все едины.Представитель райкома партии, инспектировавший больницу, заметил в уголке операционной старинную икону святого Пантелеймона Целителя. Велел тотчас снять и отдать в музей — мол, что еще это за «опиум для народа» посреди советского лечебного учреждения! Тогда хирург Войно-Ясенецкий, к тому времени — главврач, заявил, что вынужден подать в отставку и больше порога этой больницы не переступит, если икону не вернут на место. Однако, больница недолго пробыла без ведущего специалиста по гнойной хирургии. Вскоре у супруги одного из местных партийных руководителей случился острый аппендицит, и отцу Луке пришлось срочно вернуться к операционному столу. Операция прошла успешно, и избавленная от боли женщина спросила врача, как она может его отблагодарить. Решительно отказавшись от любых подарков, отец Лука попросил об одном: чтобы пациентка, вернувшись домой, поговорила с мужем и упросила его разрешить держать икону в больнице. В конце концов, свобода совести и вероисповедания декларирована советской Конституцией... Уже на следующий день икона в операционную была возвращена.

В 1923 году отцу Луке пришлось побывать в суде. В Ташкенте, в роли эксперта по делу о «врачах-вредителях». Защищая коллег, которым грозил расстрел, хирург-священник доказал, что никакого вредительства не было, а смерть некоторых пациентов на руках подсудимых врачей — результат запущенности болезней. Поздно обратились больные — вот и не удалось их спасти...

Чекист Петерс попытался на процессе съязвить:

— Вот вы, уважаемый, не только врач, но и поп... Что же — по ночам богу молитесь, а днем человеческую плоть режете?

— Я людей режу скальпелем, чтобы жизнь им спасти. А вот вы, гражданин хороший, подумайте, во имя чего их саблей режете. — Парировал отец Лука.

— Как же вы — врач, а в Бога веруете? Разве вы видели своего Бога?

— Бога я действительно не видел, гражданин общественный обвинитель. Но я много оперировал на мозге и на сердце, открывая черепную коробку, грудную клетку. И представьте себе, никогда не видел там также и ума, и совести не находил. Однако же у каждого человека, кроме, пожалуй, клинических идиотов, рожденных с глубоким дефицитом интеллекта, есть собственный ум и собственная совесть, развитая в той или иной мере. Вы у себя ума и совести не отрицаете? Но разве их можно увидеть, даже вскрыв ваше тело? Нет, они проявляются в ваших делах и поступках. Вот и Бог человеку является в своих деяниях, по ним его и можно узнать.

Отец Лука в больничной палате

1923 году отец Лука был тайно рукоположен в епископы. А уже неделю спустя — впервые арестован — по подозрению в контрреволюционной деятельности... Но даже отправившись в ссылку, опальный врач-священник продолжал и просветительскую деятельность, и хирургическую практику. По пути в ссылку ему удалось спасти жизнь больного с тяжелым остеомиелитом. Вот как об этом рассказал сам отец Лука:

— После тяжелого остеомиелита, никем не леченного, у парня торчала из зияющей раны в дельтовидной области вся верхняя треть и головка плечевой кости. Нечем было перевязать его, не во что и переодеть: рубаха и постель его были буквально залиты гноем. Я попросил найти слесарные щипцы, обработал их для антисептики над огнем — и ими без всякого затруднения вытащил огромный секвестр, омертвевший участок кости... По ликвидации секвестра и очистке раны она вскоре начала гранулировать, и пациент понемногу пошел на поправку.

Ссылали Войно-Ясенецкого перед войной трижды. Всякий раз поводом к опале был отказ отца Луки забыть о монашестве — и стать обычным, светским врачом. А демонстративную приверженность вере в те годы власть рассматривала как «злостное общественное нарушение» — религиозную пропаганду.

Прибыв по этапу в город Енисейск, отец Лука пришел к больничному порогу.

— Я — врач, хирург. Готов подтвердить квалификацию документально. Разрешите у вас работать?

Местный главврач с ног до головы оглядел путника... Говорит, что врач, а сам больше на монаха похож, с изможденным, аскетичным лицом... Может, не в себе человек? Потребовал у Войно-Ясенецкого документы... Да, доктор медицины, но... ссыльный! Не просто так же его сослали?

— За что вас в наши края? Только — честно! Я все равно проверю — через «кого следует»...

— Я — служитель божий...

— В каком смысле, Валентин Феликсович?

— В прямом. Принял постриг, сан... Служу в миру — врачом.

Опытных врачей в Енисейске было немного, и отец Лука был принят в больницу. При первой операции главврач решил присутствовать лично... Движения скальпеля в руке нового врача показались ему слишком уж решительными.

— Этак вы больного зарежете!

— Не беспокойтесь, коллега, все будет хорошо. У меня просто хорошо натренированные пальцы. Если мне дадут книгу и попросят прорезать скальпелем строго определенное количество страниц, я прорежу именно столько и ни одним листком больше.

После операции была принесена не книга, но стопка папиросной бумаги. Епископ Лука ощупал ее плотность, остроту скальпеля и легким движением полоснул... Пересчитали листочки — порезано было ровно пять, как и просили.

Однако не всегда местом ссылки врача-епископа становились города с хорошими больницами. Довелось ему служить и в селе Плахино, в паре сотен километров от Полярного круга. Весь поселок состоял из трех дворов — бедных, убогих...

— В моем доме вместо вторых рам в окнах были снаружи приморожены плоские льдины. Щели в окнах не были ничем законопачены, а в наружном углу местами виден сквозь большую щель дневной свет. На полу в углу лежала куча снега. Вторая такая же куча, никогда не таявшая, лежала внутри избы у порога входной двери. Весь день и ночь я топил железную печку. Когда сидел тепло одетым за столом, то выше пояса было тепло, а ниже — холодно, — вспоминал Войно-Ясенецкий...

Здесь отец Лука лечил немногочисленных местных жителей, а попутно и окормлял их как священник свою паству. Вот как, например, пришлось ему однажды крестить детей:

— У меня не было ничего: ни праздничного облачения, ни требника, только поношенная ряса. Молитвы я прочел по памяти, и признаюсь честно — сам сочинил те строки, что запамятовал, а епитрахиль сделал из данного мне хозяйкой полотенца. Убогое человеческое жилье было так низко, что я мог стоять только согнувшись. Купелью служила деревянная кадка, а всё время совершения Таинства мне мешал теленок, вертевшийся возле купели...

В Енисейской тюрьме, еще во время первой ссылки, отца Луку заперли в камере с клопами:

— Ночью я подвергся такому нападению клопов, которого нельзя было и представить себе. Я быстро заснул, но вскоре проснулся от шороха и характерных укусов, зажег электрическую лампочку и увидел, что вся подушка и постель, и стены камеры покрыты почти сплошным слоем клопов. Я зажег свечу и начал подпаливать клопов, которые стали падать на пол со стен и постели. Эффект этого поджигания был поразительным. Через час поджигания в камере не осталось ни одного клопа, и более они не приходили. Не знаю, есть ли у насекомых свое наречие, но они, по-видимому, как-то сказали друг другу: «Спасайтесь, братцы! Здесь поджигают!» В последующие дни я больше не видел клопов, они все ушли в другие камеры.

Во время третьего по счету ареста, в июле 1937 года, к пожилому уже епископу применили «особую меру воздействия» — 13-дневный «допрос конвейером». Во время этого допроса сменяются следователи, арестанта же днем и ночью держат практически без сна и отдыха. Трижды он объявлял голодовку, пытаясь таким образом протестовать против беззаконий властей, против нелепых и оскорбительных обвинений. Однажды он даже предпринял попытку порезать себе крупную артерию — не с целью самоубийства, а чтобы попасть в тюремную больницу и получить хоть какую-то передышку. Изможденный, он падал в обморок прямо в коридоре по дороге к следователю, терял ориентацию во времени и пространстве... Но ни в какой «контрреволюционной деятельности» так и не признался. А насчет «религиозной пропаганды» так и сказал чекисту:

— Что поделать — верую!.. А что до того, что рясу ношу — так монашествующему полагается быть в рясе.

В конце концов, профессора-иеромонаха оставили в покое. Тем более, что обширный опыт практического врача понадобился и в заключении.

Войно-Ясенецкий — арестант

С началом Великой Отечественной войны ссыльный профессор и епископ был назначен главным хирургом эвакогоспиталя в Красноярске, а потом — консультантом всех красноярских госпиталей.

— Раненые офицеры и солдаты очень любили меня, — вспоминал владыка, — Когда я обходил палаты по утрам, меня радостно приветствовали. Некоторые из них, безуспешно оперированные в других госпиталях по поводу ранения больших суставов, излеченные мною, неизменно салютовали мне высоко поднятыми прямыми ногами и руками.

— Я излечил сотни больных и раненых, и если мне есть о чем жалеть — то только о времени, потраченном впустую на доказательства своей невиновности, когда меня арестовывали и ссылали, — писал в воспоминаниях отец Лука, — если бы я в это время оперировал — мог бы еще кого-нибудь спасти для жизни.

Советская власть, не понимавшая религиозных убеждений Войно-Ясенецкого, тем не менее признала его заслуги как врача. За труд «Очерки гнойной хирургии» епископ получил Сталинскую премию, за работу в госпиталях в годы войны — медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–45 гг.».

Врачи и медсестры Красноярского госпиталя. В центре — отец Лука

Большую часть своей Сталинской премии отец Лука пожертвовал детскому дому, устраивал обеды для бедных; ежемесячно рассылал денежную помощь гонимым священнослужителям, лишенным возможности зарабатывать на хлеб. Однажды он увидел на ступеньках больницы девочку-подростка с маленьким братом. Выяснилось, что их отец погиб, а мать больна и находится на лечении. Владыка отвел детей к себе домой и нанял им няню, которая приглядывала за ними и кормила, покуда не выздоровела мать.

— Главное в жизни — делать добро. Если не можешь делать для людей добро большое, постарайся совершить хотя бы малое, — говорил отец Лука.

Отец Лука со своими прихожанами и пациентами

К старости архиепископ Лука, служивший к тому времени в Крыму, стал слепнуть, но продолжал и принимать больных, как доктор, и служить в церкви. Ушел из жизни удивительный врач-священник 11 июня 1961 года. Православная церковь почитает его как святого.

Икона св. Луки

Подвиг Георгия Хлебникова 21 января 1944 года Как царь Петр мужиков в солдаты брил